Театр

Если бы кто-нибудь составил инструкцию по эксплуатации моей жизни, то в первом же пункте обязательно стояло бы: «Не пытайтесь понять логику хозяйки — она сама в ней путается». Во втором: «Все эмоциональные перегрузки — штатная работа системы». А в третьем — «Если вдруг она улыбается, значит, кто-то рядом делает что-то очень неправильное».
Честно говоря, я давно подозревала, что со мной что-то не так — не в трагическом смысле, а скорее в том, что меня слегка перекосило жизнью, воспитанием и порой чересчур пристальными взглядами незнакомых мужчин… Но, окончательно, я убедилась в своей ненормальности, когда психолог, к которой я пошла по совету подруги (та как раз разводилась в четвёртый раз и считала себя специалистом в области психологии), аккуратно записала в блокнот: “histrionic traits, pronounced”.
Прозвучало почти красиво, как название нового французского бренда духов.
И действительно — всё во мне, работало как-то… театрально. Если грущу — то так, что даже кошка смотрит сочувственно; если смеюсь — то всем в кафе понятно, в каком углу я сижу; если ухожу — то с блеском в глазах и громким хлопком двери. Но самое смешное, что я вовсе не считаю себя какой-то там примой богемной сцены. Это всё они, окружающие, додумывают, потому что люди, как известно, обожают чужие спектакли, особенно если вход бесплатный.
Я вращаюсь в богемной среде, как пыльный вентилятор в старом баре: шумлю, мелькаю, собираю на себя взгляды.
Всё это в нашей местной «творческой тусовке»: художники, фотографы, поэты, музыканты, вечные стартаперы, которые считают себя философами. Внешне атмосфера богемная, а по сути — обычные взрослые дети, которым никто не объяснил, что талант это не только модные причёски, стильные очки и умение выговаривать слово «экзистенциальный» на одном дыхании.
По пятницам мы собираемся в баре, который мои знакомые называют “местом силы”, а я — “музеем тщеславия”. Каждый там играет в кого-то:
художник — в мастера абстракции, хотя на самом деле рисует логотипы для доставки еды;
поэт с внешностью трагического пророка, но работающий в call-center;
и я, которая пытается изображать женщину, сложной судьбы.
На вечеринках я обычно чувствую себя звездой — это у меня получается естественнее всего; я даже не стараюсь. Скажут комплимент — я отвечаю таинственно — загадочным взглядом.. Посмотрит кто-то пристально — и я уже ненавязчиво поправляю волосы, словно вот-вот начнётся фотосессия.
При этом, если меня спросить, зачем весь этот театр нужен лично мне, ответ выйдет скомканным: ну… как-то привычно, удобно, да и неловкость собственных эмоций проще прятать за эффектами.
Иногда мне кажется, что я бы и рада вести себя проще — вот так, по-человечески: спокойно сидеть рядом с кем-то, не обдумывать каждую фразу, не подбирать позу, не ловить отражение своего лица в витрине кафе. Но потом я выхожу на улицу, и сразу запускается привычный алгоритм: кто-то посмотрел — значит, надо произвести впечатление; кто-то улыбнулся — значит, надо улыбнуться чуть ярче; кто-то сказал: «Ты такая необычная» — значит, надо сделать вид, будто я это слышу первый раз в жизни.
Иногда я думаю, что всё это можно было бы назвать скучным неврозом, если бы не одно обстоятельство: мне, черт возьми, нравится жить вот так — с огоньками и внутренними овациями. Просто я научилась относиться к себе с иронией: знаю, что не Мата Хари, не Ахматова и не актриса Художественного театра. Я — обычная девушка, у которой вместо полноценного внутреннего, мира театральная сцена освещённая прожекторами.
И всё же среди этой иронии живёт странное ощущение, что однажды, когда нибудь, мне придётся сбросить все эти маски и выйти на сцену уже не перед чужими глазами, а перед собой. Я знаю — это незбежно, это произойдёт, но всё равно — это будет потом. А пока я, как всякая уважающая себя богемная мартышка, прыгаю по своим веткам — красиво, ярко и чуть-чуть нелепо.
И знаете что? Ведь в этом есть своеобразное, очень человеческое счастье.